Прием психолога в Екатеринбурге
Header

Эротизированный перенос +18

Май 1st, 2016 | Posted by admin in Без рубрики
Женщина-психоаналитик и эротизированный перенос

Ева П. Лестер

Резюме

Концепция эротического переноса обсуждалась начиная с первых работ Фрейда по этому вопросу до последних исследований. Необходимо отметить, что в литературе почти полностью отсутствуют описания осуществления мужчинами- пациентами эротизированного переноса на женщин-психоаналитиков. Встает вопрос о том, насколько важен пол психоаналитика в развитии переноса и его особенностей. Считается, что четыре возможные диады психоаналитик/пациент отличаются в этом противостоянии качественно, и пол психоаналитика и/или гомосексуальный или гетеросексуальная природа диады могут способствовать или мешать самоопределению. Эротизированный перенос на женщину- психоаналитика рассматривается как способ изучения подобных качественных различий. Предполагается, что ощущение мужчиной-пациентом сильного эротического возбуждения по отношению к женщине-психоаналитику сдерживается представлением о подавляющей до-эдиповой матери. Напротив, подобные эротические чувства свободно выражаются пациентами-женшинами. Для подтверждения вышеуказанной гипотезы приводятся два случая.

В своей статье от 1936 «Дополнение на тему переноса-сопротивления», Бибринг описывает поведение молодого человека на сеансе психоанализа таким образом: «Он настойчиво требовал от меня посадить его к себе на колени, поносить и покормить, потому что его мать, которая была злой женщиной, никогда это не делала. Он хотел ударить меня, он осыпал ругательствами свою мать и меня, и не обращался ко мне иначе, чем фамильярно на ты — это сопровождалось яростными вспышками возбуждения, потоотделением, и такими сильными эмоциями, что он цеплялся за диван, чтобы не поддаться действию своего порыва» (стр. 185). Насколько нам известно, это единственный описанный случай в психоаналитической литературе об осуществлении сильно эротизированного переноса на женщину-психоаналитика. В той же статье Бибринг предполагает, что существуют случаи, в которых определенные обстоятельства, связанные с личностью психоаналитика или обстановкой во время сеанса образуют «брешь в воображаемых качественных свойствах переноса». Это приводит к возникновению неуправляемого сопротивления переносу и тупиковому положению, при котором необходима смена психоаналитика. Наряду с этими реальными фактами Бибринг ставит пол психоаналитика на первое место потому, что она считает, что его влияние «особенно очевидно и потому, что оно было таким сильным в упомянутых случаях» (стр. 181).

Хотя Фрейд (1931) в «Женской сексуальности» предполагает, что женщинам- психоаналитикам, возможно, проще докопаться до половых противоречий пациента, он так никогда и не обратился к взаимосвязи между переносом и полом психоаналитика. До настоящего времени в психоаналитической литературе существовало единое мнение (Фенихель, 1945), (Гловер, 1955) по поводу того, что за некоторым исключением, пол психоаналитика не является определяющим фактором развития переноса или окончательного результата. Постоянно утверждалось, что при каждом психоанализе половые и эдиповы противоречия будут воплощаться в материнских и/или отцовских переносах в

 

порядке, обусловленном множеством факторов, большинство из которых, если не все, относятся к прошлому пациента или к его настоящей жизни. Фенихель (1945, стр. 328) сделал из этого вывод, заявив, что «и мужчины и женщины пациенты могут осуществлять и отцовский и материнский перенос на своего психоаналитика, женщина это или мужчина».

Поскольку центральная значимость переноса получила обоснование в психоаналитической литературе, в настоящее время постоянно исследуются разносторонние аспекты взаимодействия между психоаналитиком и пациентом, а также значение «реальной» личности психоаналитика (Блюм, 1973), (Карме, 1979), (Тичо, 1975 и т.д.). Из «реальных» характерных признаков психоаналитика пол, как заявила почти полвека назад Бибринг, .должно быть, является наиболее важным. Согласившись с тем, что утверждение Фенихель, в основном, справедливо, мы предполагаем, ^что развитие переноса и его особенности обусловлены, в какой-то мере, полом психоаналитика. Четыре возможные диады в психоанализе, с нашей точки зрения, качественно различаются в отношении особых аспектов переноса, и на их последовательность может повлиять реальная личность (пол) психоаналитика, сознательные и бессознательные ожидания пациента и гомосексуальный или гетеросексуальный характер диады. Мы решили обсудить эротизированный перенос на женщину-психоаналитика, потому что теоретические формулировки по этому вопросу представляются нам несоответствующими описанным ранее клиническим наблюдениям. Так, несмотря на то, что описано большое количество случаев, когда женщины-пациенты осуществляли сильный эротизированный перенос на мужчин- психоаналитиков (Фрейд, 1915), (Блюм, 1973), (Шварц,1967), (Раппапорт, 1956), существует ощутимое отсутствие опубликованных описаний «влюбленности» (по Фрейду) мужчин- пациентов в своих психоаналитиков женского пола, как можно, естественно, предположить в свете вышеупомянутых положений. В нашей клинической практике мы сталкиваемся с сильными эротическими переносами со стороны пациентов женщин, и слабыми, кратковременными, приглушенными, неустойчивыми эротическими переносами со стороны пациентов мужчин. Действительно ли это наблюдение? Соответствует ли оно изысканиям других женщин- психоаналитиков? или это единичное явление? Можно ли предположить, что женщины- психоаналитики не описывают эротические переносы со стороны мужчин- пациентов, или мы должны предположит, что подобные переносы происходят реже, чем со стороны женщин в отношении мужчин- психоаналитиков? Если последнее справедливо, как объяснить подобную разницу? Должны ли мы искать социально-культурные факторы для объяснения этого, либо перед нами определенные особенности самого процесса переноса9 Клинический материал, который будет представлен, предполагает, что относительная редкость сильных эротических переносов в отношении женщины- психоаналитика мужчиной- пациентом может отражать определенную особенность переноса. А именно, страх сильной до-эдиповой матери, который снова возникает при переносе на женщину-психоаналитика, может угрожать стабильности мужского пола и самоопределению, а также сдерживать выражение сильных эротических фантазий о эдиповой матери. Завершение до-генитальной борьбы со мстительной, превышающей своей силой фаллической матерью выявляется в доминировании или подавлении, садизме или мазохизме. За этим скрываются эротические половые влечения к эдиповой матери. Данное влечение может быть выражено в отношении психоаналитика

 

через перенос только после того, как будут разрешены до-генитальные и производные до-генитального возбуждения. На этих последних стадиях психоанализа, однако, сильный эротический перенос встречается редко и это, мы считаем, может быть объяснением, почему в литературе описано так мало подобных переносов в отношении женщин-психоаналитиков (со стороны мужчин-пациентов). Вышеописанная особенность переноса усиливается социально-культурным отношением в самооценке, соответственно, двух партнеров Таким образом, пассивность и восприимчивость, вызванные ухудшением у пациента-мужчины будут носить дистонический характер в отношении его активной мужской сексуальной роли; при этом культурно санкционированная эмфатическая воспитательная роль женщины- психоаналитика в ситуации наедине с пациентом-мужчиной будет носить дистонический характер при «соблазнительной» эдиповой матери. В диаде женщина-пациент — женщина-психоаналитик эротические гомосексуальные переносы могут наблюдаться чаще. Здесь пациент, у которого наступило ухудшение может с готовностью поддаться влечению слиться с сильной фаллической матерью. Другими словами, негативный эдипов перенос может быстрее произойти в диаде женщина-пациент — женщина-психоаналитик. В «Женской сексуальности» Фрейд (1931) замечал, что «изначальные отношения девочки к ее матери строятся на богатой и многоплановой основе» (стр. 225) и эти отношения длятся «до четвертого» года жизни. Эта сильная привязанность, которая, кажется, подтверждается в последних наблюдениях за развитием ребенка (Каплан, 1982), привела Фрейда к выводу, что для того, чтобы достичь положительной эдиповой стадии, девочка сначала должна справиться с негативным комплексом.

Положения

В 1915 г. Фрейд писал о переносе любви, как о частой трудности при психоаналитическом процессе. «Я имею ввиду случай, когда женщина-пациент подает безошибочные признаки или открыто заявляет о том, что она влюбилась, как любая смертная женщина, во врача, который занимается ее психоанализом» (стр. 159). Фрейд признал защитную природу этой реакции. «Нет никаких сомнений, всплеск страстного желания любить, в большой степени, возникает в результате сопротивления» (стр. 162). Он предостерег психоаналитика, чтобы тот не ошибся, приняв это за настоящую любовь, адресованную к нему, как к личности, а также не пытался подавить любовь пациента. «Он должен твердо придерживаться любви-переноса, но воспринимать ее, как нечто нереальное [и исследовать ее] вплоть до бессознательного начала» (стр. 166). В сложных случаях любви-переноса, однако, Фрейд увидел в действии«элементарную страсть» и описал этих женщин как «детей природы, которые отказываются воспринимать физическое вместо материального» (стр. 166)». Он предположил, что единственный способ справиться с этими случаями — прервать психоанализ. Термин эротизированного переноса, используемый в настоящее время, более конкретен, чем любовь-перенос, но в го же время включает в себя больше. Блюм (1973) определяет его как «особый вид эротического переноса, чрезвычайную эротическую озабоченность психоаналитиком, для которой характерны открытые, кажущиеся эго-синтоническими требования любви и сексуальных действий со стороны психоаналитика»(стр.63). «Существует спектр чувств от привязанности до сильного сексуального влечения, от

 

всеобъемлющего бессознательного сексуального желания-переноса до сознательной, эго-синтонической, эротической озабоченности-переноса. Именно это настойчивое, сознательное требование эротического переноса собственно и является эротизированным переносом» (стр.690. Блюм объясняет эротизацию сопротивлением и отдельными случаями совращения и травмы в начале жизни пациента. Эротизация переноса, по Блюму, не ограничивается маргинальными пациентами с серьезным регрессивным переносом, потерей границ эго и недостаточной ориентацией в реальности. Это не компонент психического переноса и, сама по себе, она не предвещает неудачу в проведении психоанализа. Блюм признается, что эротизированный перенос может быть гомосексуальным и гетеросексуальным, но он описывает только случаи, когда женщины влюбляются в мужчин-психоаналитиков.

Раппапорт (1956) и Шварц (1967) допускают основное положение о том, что эротизированный перенос является гипертрофированной формой эротического переноса, но подчеркивают нарушение у пациента ориентации в реальности. Оба цитируют утверждение Блицтена «В ситуации переноса психоаналитик воспринимается как бы родителем, тогда как при эротизации переноса он и есть родитель». Оба автора расширяют концепцию, включая все формы сильной зависимости от психоаналитика, особенно те, где преобладает необходимость в физическом контакте. Так Раппапорт (1956) утверждает: «Они жаждут … прямого физического контакта, телесной близости, разделить кушетку с психоаналитиком, рядом с которым они хотят сесть или лечь. Они мечтают о близком контакте при скандале или борьбе, или, по крайней мере, их замене, вербальной битве, стычке» (стр. 517). Когда пациент противоположного пола, эта форма переноса «будет так или иначе обличена в бурное требование более традиционного полового контакта» (519). Раппапорт подвергает сомнению заявление Фрейда о том, что для некоторых женщин, обладающих «элементарной страстностью», работает скрытый конституциональный фактор. Раппапорт видит только примитивную инфантильную личность, и то, что похоже на сильное сексуальное влечение, ни что иное как «срочная потребность снедаемого голодом по ласковой и заботливой матери» (стр. 519). Первый контакт с пациентом может выявить предупредительные признаки будущего эротизированного переноса. Нескрываемые сны о психоаналитике появляющиеся в самом начале психоанализа являются предвестником сильного регрессивного переноса, часто эротизированного (Гительсон, 1952), (Раппапорт, 19590, (Харрис, 1962), (Шварц, 1967).

Во второй статье Коэн (1981) рассматривает сексуализацию переноса с целью защиты. Концепция сексуализации определяемая как «феноменологическое проявление того аспекта сексуального поведения и фантазий, чьи цели и назначение заключаются не в сексуальном возбуждении и удовольствии, а в защите» (стр. 893), очень обширна и часто свободно используется в литературе. Кроме использования для определения эротизации переноса, термин сексуализация применяется, когда определенное поведение, ментальную сущность и ментальное представление сильно подвержено энергии либидо. И, наконец, термин относится к тем случаям нарциссизма и маргинальной личности, когда извращенное сексуальное поведение используется как защита против угрозы потери единства и дезинтеграции личности. Как бы ни использовался термин, причина сексуализации, по Коэну, это всегда защита. «Для того, чтобы клинически использовать термин «сексуализация», он должен относиться к широко применяемым в качестве защиты клиническому

 

поведению и фантазиям» (стр.907). В этих условиях сексуализация встречается у всех видов пациентов, с той разницей, что при определенной маргинальное™, нарциссизме и у психически больных пациентов она может стать основным способом защиты. В этом случае Коэн предлагает генетическую гипотезу о раннем совращении ребенка находящейся в депрессии, неполноценной, апатичной матерью, чей способ общения с ребенком заключается в разделении с ним сексуального возбуждения. «Сексуальное совращение в конце концов становится для ребенка основным способом общения с другими и выражения сильной жажды объекта» (стр. 910). Иногда, когда связи с объектом становятся угрожающе непрочными, поведение совращения усугубляется, если пациент пытается убедить себя, что он может принудить объект к более тесному сексуальному контакту».

Клинические случаи

Мы предлагаем подробно рассмотреть два клинических случая для иллюстрации проявления эротического начала при переносе. Цель данной работы сосредоточиться на факторах способствующих или подавляющих выражение подобного начала при переносе на женщину- психоаналитика. Первый случай женщины-пациента затрагивает множество вопросов, поднимавшихся в литературе, такие как защитная природа эротизации, гомосексуальные элементы, когда пациент и психоаналитик одного пола, и значение снов о самом психоаналитике. Второй случай предоставляет материал для обоснования гипотезы об определенной особенности отношений при переносе между мужчиной-пациентом и женщиной- психоаналитиком, которая подавляет свободное выражение эротических фантазий при переносе.

Миссис О. начала посещать психоаналитика в возрасте 33 лет. Она жаловалась на опустошенность, периодические депрессии и неудачный второй брак. Будучи младшей из двух сестер, у нее было глубоко несчастное детство в семье, где властвовал деспотичный отец-эгоист. Мать, в молодости жертва полиомиелита, носила протезы и считалась жалкой калекой, неспособной противостоять автократическому поведению отца и воспитать двух дочерей. Материнская забота исходила не от настоящей образованной, работающей матери, а от больной, неполноценной, хромой женщины, вечно жалующейся на головные боли и усталость. Неполноценность и неловкость стали качествами, глубоко укоренившимися в самооценке пациентки, и были напрямую связаны с матерью. Одним из первоначальных страхов пациентки во время проведения психоанализа было то, что она не справится, она не будет знать, как разговаривать со мной, и я ее вышвырну. «Я видела сон, что больше не могу видеть сны, и мне стало страшно». Она чувствовала себя бессловесной и глупой.

На пятом месяце проведения психоанализа пациентка ушла от мужа и начала жить с любовником. Регресс в психоанализе усугубился к концу первого года и ощущение смертности, смятение от своей «бесформенности» стали постоянными жалобами. На сеансах она подолгу молчала и жаловалась, что чувствует себя парализованной. После того, как она вышла замуж за своего любовника, желание иметь ребенка стало основной ее заботой и стимулом для освобождения от того, что сдерживалось и подавлялось. • С самого начала она была убеждена, что не сможет забеременеть или родить нормального ребенка. Кроме двух абортов, о которых не упоминалось ранее, она говорила о своем

 

сильном желании быть мальчиком, которое, чего она боялась, «погубило» ее. Пол пациентки был, в принципе, женский, но раннее желание иметь пенис и иллюзорное представление об ее «уродливых» женских гениталиях нарушили определение единого сексуального целого, вызывая сексуальные желания и желание родить. Несовместимые личности властного, здорового, мужественного отца и заботливой, но болезненно депрессивной матерью поддерживали неустойчивое положение в плане ее самооценки и сексуальной ориентации. Внутренний мир пациентки также не являл собой единого целого, включая в себя противоречивые и несовместимые представления. Разделение объекта и самоопределение не было чем-то необычным. На ранних стадиях поиска хорошего объекта в психоаналитике и сопутствующее проецирование свойств плохих объектов на других создало ситуации разочарования в лечении и помимо него. Самые банальные изменения в ходе психоанализа приводили ее в бешенство или отчаяние. Она чувствовала себя свободной от тревоги и постоянного чувства обреченности только когда могла представлять близость с щедрым, сильным, всеведущим идеальным объектом. При переносе поиск такого объекта стал стимулом для ухудшения состояния и сопротивления. Постепенно, по словам Блицтен, пациентка уверилась, что этим объектом должен был стать психоаналитик.

Примерно в конце второго года пациентка увидела первый сон о своем психоаналитике, такого типа, который стал необычно часто повторять в течении последующих трех лет. Вот точное содержание этих снов и сознательных фантазий о психоаналитике в этот же период, которые стали свидетельством начала и развития сильного эротизированного процесса переноса. В первых несколько снах о самом психоаналитике было разочарование от прихода ко мне, когда меня либо нет, либо я заставляю ее ждать, либо другие люди занимают ее время и приходят на сеанс вместе с ней. На 32 месяце она рассказала следующие сны:

«Я была здесь, я лежала на кушетке и рассказывала вам о сне, в котором я занималась любовью с другой женщиной. Я не могла вспомнить, кто была та женщина, и во сне я думала, как странно, что я помню только ее грудь. Я не могла вспомнить ее лицо.

Может быть, это был не сон. Может быть, во сне Вам тоже кажется это странным. У меня был сон вечером. Он меня полностью смутил. Ощущение, что я была здесь так живо» .

Несколько сеансов спустя ей приснилось, что она пришла ко мне домой. «Небольшая комнатушка забитая мебелью. У Вас были рыжие завитые волосы. Вы говорите: «На этот раз мы попробуем кое-что другое. Я могла дотронуться до вас. Кажется, Вы пытались соблазнить меня. Я вот там. Проснулась я от того, что поняла, что у Вас есть пенис. Я не хотела снова засыпать. Все это было так впечатляюще».

В ее ассоциациях появилась первая сцена и агрессивные желания по отношению к матери-психоаналитику. В то же время прогрессировала постоянная фантазия положить голову мне на колени. Пациентка научилась фантазировать в моменты стрессов и несчастий и заявляла, что они успокаивают. Часто она видоизменяла фантазию, включая в нее половое сексуальное и агрессивное возбуждение. Очнувшись от транса, она сказала: «Я вошла в самолет полный боли, злости и разочарования. Я села одна и представила, что кладу голову на колени моей госпоже (несколько месяцев она обращалась ко мне «моя госпожа»), Я почувствовала умиротворение и спокойствие, затем я дотронулась

 

до ее груди. Я расстегнула ей блузку и пососала ее грудь. Я расслабилась и почувствовал себя опять хорошо». В другой раз она сказала, что пыталась положить мне голову на колени, но «Вы не утешили меня, и Я стала Вас душить. Я обвила Вашу шею и давила, давила. Я поняла, что причиняю Вам боль. Я прекратила и поцеловала Вас, а потом снова начала».

В середине четвертого года психоанализа пациентка забеременела. После первоначальной эйфории беременность вызвала новые тревоги и дальнейшее ухудшение Длительное молчание на сеансах противопоставлялось живому воображаемому миру с самим психоаналитиком. Темой снов было прийти ко мне домой, быть со мной, найти меня или риск потерять меня. Когда ребенок начал двигаться, он стал еще одним «хорошим объектом» на радость матери, идеальным объектом (с элементами идеальной личности) для того, чтобы пробудить родительскую гордость и самооценку. Этот объект, однако, надо было не смешивать с психоаналитиком, которая оставалась «госпожой» пациентки. Эротизация переноса, хотя и ослабленная, продолжалась, что доказывает частота снов о самом психоаналитике.

Роды через Кесарево сечение явились стрессом, а заботы о ребенке, особенно в первый год обернулись разочарованием и смятением. Психоанализ был прерван на три месяца, и родительские тревоги достигли состояния паники. Уложить ребенка спать и охранять его сон стало навязчивой идеей и доказательством ее неполноценности, как матери. Желание успокоить плачущего ребенка породило фантазию снова обладать им, принять его в себя, тем самым победив ее депрессию и опустошенность. Потребность в слиянии, которое возбудил психоаналитик, теперь усугубилась симбиотическим состоянием ребенка и ее самоопределением по отношению к нему. Постоянно возникавшие интерпретации желания повторного обладания, а также отказ ребенка отделяться при родах помогли матери сохранить и затем восстановить границы эго.

В настоящее время на пятом году психоанализа значительно сократилось молчание и сопротивление. Отношения с мужем за последнее время улучшились и восстановился сексуальный интерес к нему. Сны о самом психоаналитике сейчас нечасты, а эротические фантазии появляются только в период стресса. Преодоление потребности веры в то, что психоаналитик «ее госпожа» ослабило эротизацию переноса, но сознательное желание «любви» все еще существует. На одном из последних сеансов она рассказала следующую фантазию: «Прошлой ночью я заснула, положив голову Вам на колени, сердитая, такая сердитая. Я так сильно укусила Вас, Вам было больно. В конце сеанса, чувствуя смущение и замешательство, она говорит: «Я ненавижу Вас, за то, что Вы мне ничего не оставляете, кроме моей госпожи в моей голове. Это так несправедливо разрешать моей нежной, доброй госпожи принимать на себя адресованный Вам удар. У меня появилась такая ужасная мысль, что Вы сидели бы спокойно в стороне и смотрели, как я убиваю ее, не оставив ничего, что могло бы занять ее место. Это снова опустошит меня. Я люблю свою госпожу, она мне нужна. Я смогу обойтись без Вас, но буду не в силах причинить ей боль и быть без нее, когда она мне нужна».

Ясно, что фантазия о госпоже постепенно стала переходным моментом, пространством между внутренней действительностью слияния с матерью и внешней действительностью разобщенности пациентки с психоаналитиком. Это не мир иллюзий в обычном понимании переноса, а иллюзия близкая к иллюзии переходного объекта в лице ребенка. Давление внутренней потребности

 

близости вызвало искажение внешней действительности и создало убеждение, что психоаналитик, «госпожа», «займет ее место». Однако постоянные интерпретации этого, нежелание отказаться от мысли о слиянии с идеальным объектом ослабили эротизацию. К тому же, восстановление системы самоопределения через идентификацию себя и психоаналитика и восприятие единого представления о себе, как о жене и матери закончились отказом от иллюзии «госпожи»! Фантазия рассыпалась. С одной стороны, есть психоаналитик, которая с помощью возникающего многопланового эго в рамках системы самоопределения пациентки диктует способ адаптивной автономии (все-таки немного удручающий), а с другой стороны, есть призрачная «госпожа», стертый переходный объект, который вскоре можно без сожаления выбросить. Именно это надвигающееся избавление от фантазии, как переходного объекта, пациентка проецирует на психоаналитика, когда она говорит, что я буду спокойно сидеть в стороне и смотреть, как она убивает свою госпожу.

Этот случай затрагивает множество вопросов помимо эротизации переноса, и они вынужденно не будут рассматриваться. С нашей точки зрения, материал данного случая иллюстрирует множество моментов, упоминаемых в литературе по эротизированному переносу. Например, сила эротического (гомосексуального) желания, находящая выход в сновидениях и пробуждение сознания; сопутствующее ухудшение и почти психическое расстройство при переносе; защитный характер эротизации и, наконец, наличие снов о самом психоаналитике. Что не было выявлено в данном случае, так это раннее совращение. Интересно поразмышлять над влиянием несогласованной сексуальной ориентации пациентки и ее желанием иметь пенис, как главными составляющими эротизированного переноса. По нашему мнению, сила ее желания положить голову на колени психоаналитику прежде всего связана с симбиотическими стремлениями к слиянию; к тому же, сильное желание пациентки иметь пенис подтверждает иллюзию фаллической матери. Беременность пациентки и рождение ребенка добавляют еще один аспект в этот случай. Мы считаем, что присутствие ребенка сначала способствовало ухудшению и стремлению к слиянию, но постепенно помогло ей восстановить границы эго и укрепить систему’ самоопределения. Разрешение эротизированного переноса путем создания квази-переходного объекта ничего не дало.

М-р Л., 32-летний женатый адвокат пришел на сеанс психоанализа, потому что он почувствовал, что его жизнь однообразна, что он не контролирует свои чувства, часто впадает в депрессию и испытывает неудовлетворенность, несмотря на успех на работе и то, что он доволен женой и детьми. К тому же, у него была мигрень, и он подозревал сильный эмоциональный фактор. Пациент был средним ребенком в большой обеспеченной семье европейского происхождения, где мальчики должны были подолгу работать в семейном бизнесе, еще во время школы. Мать умерла, когда пациенту было около 20 лет. Пациент с готовностью согласился на психоанализ и с самого начала рассказывал то, что видел во сне и в фантазиях. Одной из его первых ассоциаций заключалась в том, что лежать на кушетке все равно, что отдыхать на руках у матери. Он был обеспокоен, что он, вероятно, не сможет открыться мне, поскольку он всегда был очень сдержан. Хотя он хранил непреклонную позицию на кушетке, он постоянно повторял, что очень хорошо быть на сеансе.

 

Первые два сна, о которых он рассказал, были о (самом) психоаналитике. В первом сне на сеансе я спрашиваю его о причинах прихода к психоаналитику, из-за чего он сердится и уходит. Во втором он садится рядом со мной в приемной. Он берет почитать журнал и затем поворачивается ко мне, чтобы спросить, что происходит. Он замечает, что у меня на руках девочка.

Он провел ассоциацию между психоаналитиком и своей матерью и сразу же признал свою обеспокоенность по поводу того, что, возможно, у меня есть более интересные пациенты и я не буду отдавать себя полностью этому психоанализу. Эта обеспокоенность, связанная с детской ревностью к своим братьям и сестрам, выявилась в самом начале и вскоре привела к соревнованию и сильным, агрессивным эдиповым выпадам в сторону безжалостного, деспотичного отца. «Мы называли его боссом, он был работодатель, а не отец». Повторяющийся с детства сон о быке, несущимся на него, стал основой и символом страха перед отцом и желания его убить. Преодоление эдиповой борьбы привело к исчезновению сна о быке, процесс, о котором уже везде рассказывалось (Лестер, 1981). В это время, а потом время от времени, он проецировал на меня представление об отце, причем подключал позитивный, воспитательный, приятный, почти эротический материнский перенос. Он видел во мне союзника в эдиповой борьбе, которая часто распространялась на реального отца, с которым он почти полностью порвал отношения. Ярость своих нападок на отца удивляла и беспокоила его. Уничтожение и падение сильного отца опустошило его, и он почти впал в депрессию.

Психоанализ этого периода раскрыл большое количество подробностей о его детстве. Активный, способный, физически сильный ребенок, он разработал множество характерологических защит против того, в чем он чувствовал отсутствие матери и отцовское манипулирование. С матерью, перегруженной большой семьей и деловыми заботами, пациент общаться не мог, и он научился привлекать ее внимание, быстрее всех откликаясь на просьбу помочь по хозяйству. Быть активным, полезным и независимым стало очень важно для него, для поддержания самооценки. Эти характерологические защиты также эффективно защищали его от сильных, подавляемых анаклитичных потребностей. Только в юности после первой сильной привязанности к девушке, закончившейся тупиковой ситуацией, он осознал страстное стремление к нежности и зависимости. Он впал в депрессию и стал отстраненным, робким в общении с женщинами. Он оправился, с удвоенными силами взявшись за учебу. Он отверг предложение отца остаться в семейном бизнесе и вместо этого поступил в университет, получив студенческую стипендию. Его недоверие к женщинам, однако, жило бок о бок с желанием найти хорошую мать. Именно это желание сознательно повлияло на его выбор женщины- психоаналитика.

К концу второго года психоанализа, когда пациент еще находился в эдиповой борьбе с властным отцом, сильное противоречивое чувство по отношению к матери проявило себя в переносе. Вспышки гнева, направленные против строгой, наказывавшей его матери застали его врасплох. Подобным же образом он ужасно злился, если возникали изменения в ходе лечения, не важно, чем они были оправданы. Фантазия, которая появилась у него это время: «Большая хищная птица, парящая где-то там высоко, высматривающая маленьких цыплят внизу на земле» — ассоциировалась с глазами психоаналитика, наблюдающего за ним на кушетке. Сексуальная мать за эти два с лишним года проецировалась на «высокую блондинку», женщин, представлявших несдержанную, дешевую

 

женскую сексуальность. Ему снилось, как он соблазняет и играет в сексуальные игры с высокими блондинками в «роскошных» квартирах — единственная ссылка на психоаналитика, т.к. он часто со смешанным чувством презрения и преклонения говорил о том, что я живу в квартире. Этот тип сновидений полностью отличался от сентиментального, подросткового сна о самом психоаналитике, который появился в конце второго года.

«Вы мой частный учитель ботаники; мы вместе смотрим на растения. Взаимоотношения не совсем как между учителем и учеником, но также ничего и за границами приличий. С Вашей стороны все прилично. Мне очень приятно. Идеальный профессор.»

Он проводил ассоциации с любовью матери к саду. Постепенно его двойственное отношение к матери стало доминировать над переносом, и яркая фантазия в конце третьего года сигнализировала о возрождении страха фаллической матери.

«Я лежал на кушетке. Вы встаете и идете в офис, где начинаете готовить шприц, чтобы сделать мне укол. Вы смеетесь как сумасшедшая, как ведьма. Я выбежал из офиса.»

Возрождение фаллической матери возникает в то время, когда отец, кажется, исчез из фантазий пациента и его воображаемого мира. Он говорит о нем теперь как о жалком гиганте, некультурном, необразованном, не особенно амбициозном человеке по сравнению с властной матерью. В фантазиях психоаналитик обладает темными силами, которые угрожают здравомыслию и целостности пациента. Сам психоанализ представляется опасным предприятием. Поскольку усиливается страх перед фаллической матерью, а дорога к негативной эдиповой позиции с любящим, оберегающим отцом кажется для него закрытой, пациент обращается к своей жене как к союзнику против психоаналитика. Жена, представленная как подходящая беспристрастная хорошая мать для своей растущей семьи до сих пор была не очень посвящена в лечение. В это время пациент начинает упоминать о ревности жены к психоаналитику и ее замечания о том, что психоанализ слишком длителен, слишком дорог и слишком опасен для здоровья пациента. Его головные боли в последнее время возобновляются, и вина возлагается на напряжение, вызванное психоанализом. В конце концов, ему снова подбирается лечение, и физическое состояние стабилизируется. Но ревность жены остается по-прежнему сильной. На этом этапе, не осознав полной степени манипуляции ревностью жены, я чувствую себя неловко, злюсь на пациента и защищаюсь. Сон, который мне приснился, дал мне полное осознание моих собственных реакций и защиты и одобрения пациентом ревности жены.

Во сне пациент заходит в мой офис в сопровождении молодой женщины. Я сразу понимаю, что это его жена, и чувствую озабоченность и тревогу. Пациент пожимает плечами, как будто хочет сказать, что он ничего не мог сделать. На мгновение я в замешательстве, что делать. Затем я понимаю, что я должна столкнуться с ревностью жены, и я предлагаю им обоим присесть. Мое состояние тревоги прошло, и я чувствую себя уверенно.

Помимо контрпереносных импликаций, сон может означать незаметное социально-культурное давление на женщину-аналитика для минимизации проявлений эротических переносов мужчиной-пациентом и принятия какой-то неясной личной ответственности за отклонения от строго материнской, воспитательной роли.

 

Преодолев сопротивление, пациент колебался между двумя позициями в отношении психоаналитика: если он позволит себе любить меня, его собственная фаллическая потенция причинит мне боль и погубит меня. Если, с другой стороны, он позволит себе усугубить до-генитальную покорную позицию, я его проглочу. Он видел сон о том, как ловил рыбу с братом, когда в воде показался кит. Он стал напряжен и придирчив на работе и дома, и ему вспомнились некоторые моменты последней беременности его матери. Периодически он пытался дистанцировать себя от меня. У него было несколько сексуальных снов с высокими блондинками в то время, когда он чувствовал, что «избавился» от меня, сказав, что он не может в меня «вкладывать деньги». Он чувствовал злость и презрение ко всем женщинам, которые казались слабыми и глупыми. Постоянные интерпретации своего страха и желания подчиниться сильной фаллической матери восстановили на какое-то время прежний перенос на заботливого, внимательного психоаналитика. Давление сексуального порыва снова нашло выход в сновидении о психоаналитике как о частном учителе, который теперь делает робкие сексуальные намеки ученику. «Закончилось тем, что мы обнялись, но я проснулся от сна весь в поту». Пациент, по-видимому, стоял перед дилеммой, и любой последующий шаг в психоанализе был опасен: гнев и сильное стремление к матери пугали его, теперь, когда отец был уменьшен интрапсихически до «тени». Также садистские наклонности, оттенок которых носило его сексуальное отношение к женщинам, не стоило анализировать, потому что если бы им дали свободу, они могли меня унизить и погубить. Или хуже, в ответной борьбе я могла бы погубить его своей зловещей силой. Несмотря на серьезные колебания при переносе, стали очевидны возникающие перемены в личности как, например, в его способности иметь дело с доминирующим старшим партнером через переговоры и компромисс, — отношения, до сих пор чуждые для него. При переносе, однако, он продолжал какое-то время быть все время начеку. Следующий сон высветил все проблемы и стал поворотным моментом в психоанализе.

«Вы кажетесь ушедшей в себя и пассивной. Я начинаю бить Вас. Сначала это гнев, потом все секс. Это был кошмар, я проснулся »

Он проснулся, спрашивая себя, не садист ли он. «Это не садизм, это месть. Кто будет выше кого». Психоанализ этого сна за несколько сеансов и всплывшие воспоминания о его сильной любви и боязни матери, рассеяли его напряжение при переносе. Примечательно, что после данной работы произошло явное сокращение сновидений о психоаналитиках.

В конце четвертого года впервые пациент решил взять отпуск как раз перед моим, решение, которое он сам ощущал как самоутверждение, но при этом и бескомпромиссный акт — «прими это или откажись». Прежняя подобная бескомпромиссность с другими теперь ощущалась как выражение отождествления себя с отцом, упрямое самоутверждение любой ценой. Началось постепенное возвращение отца, и ряд снов, в которых он занимался любовью с его женой, указывало начало разрешения переноса.

Когда я вернулась из отпуска, 6-8 месяцев спустя была пробно назначена дата завершения. В течении последующих месяцев он не рассказывал о снах о самом психоаналитике и не ссылался ни на какие переносные эротические чувства. Противоречивое отношение к женщинам осталось, но теперь пускались в ход новые решения. Возможность подойти к женщинам и «оценить» их, вместо того, чтобы однозначно реагировать на них, как будто они все одинаковые, была для него неожиданностью. По мере приближения даты завершения он

 

вновь почувствовал опустошенность, депрессию, вялость. Он испытывал искушение продлить завершающую фазу еще на несколько месяцев, но, в конце концов, решил придерживаться первоначальной даты. На последних нескольких сеансах он чувствовал себя спокойным и полным новых сил. Он чувствовал, как будто приобретает вторую личность, повторялось его решение в юности оставить семейный бизнес и стать адвокатом. «Я чувствую, что мне надо больше пространства, я хочу быть сам по себе».

Обсуждение

Постоянно утверждается (Фрейд, 1937); (Гловер, 1955); (Гринсон, 1967), что при лечении мужчин мужчинами-психоаналитиками, источник сопротивления — это страх пассивных гомосексуальных желаний по отношению к психоаналитику (негативный эдипов перенос). Пассивные гомосексуальные желания у пациенток, направленные на женщин-психоаналитиков, также становятся важной причиной сопротивления и, иногда, эротизации переноса. В последней работе Карме (1979) ставит под сомнение, возможен ли вообще негативный эдипов перенос мужчиной-пациентом в отношении женщины- психоаналитика. Она описывает случай, в котором пассивные гомосексуальные желания прорывались на поверхность при психоанализе мужчины-пациента, но в фантазиях они были направлены на людей из жизни пациента, а не на психоаналитика. Хотя она ссылается на «любовь» пациента к психоаналитику, неясно, насколько сильной и особенно эротичной была эта любовь. Карме заявляет, что в отличие от общепринятой теории, пол психоаналитика имеет значение при развитии невроза негативного эдипова переноса. По мнению Карме, страх перед фаллической матерью в переносе мужчины-пациента на женщину-психоаналитика блокирует развитие пассивных гомосексуальных желаний в отношении психоаналитика. Однако поскольку речь идет о психоанализе мужчины-пациента женщиной-психоаналитиком, Карме не уточняет разницу между до-генитальным материнским переносом на фаллическую мать и негативным эдиповым переносом. Пассивные робкие устремления к сильному объекту преобладают в обоих случаях. Стоит ли ожидать фантазии или сновидения о женщине-психоаналитике, обладающей настоящим фаллосом, в случае негативного эдипова отцовского переноса? (Как это было в случае с Миссис О., женщиной-пациенткой, которая осуществила сильный эротизированный негативный эдипов перенос на женщину- психоаналитика?) Этот вопрос, по нашему мнению, вполне законен, как и вопрос, какие критерии существуют для определения анаклитического, материнского при переносе на мужчину-психоаналитика. Насколько нам известно, эти вопросы не поднимались до сих пор и мы можем предположить, что трудности в обсуждении качественных (действенных) различий в четырех диадах психоаналитик-пациент, возникают прежде всего из-за отсутствия подобных критериев. Анамнестический материал до-генитальных, до- вербальных стадий часто сложно точно оценить, и что, кажется, преобладает, так это сильные состояния аффекта и предрасположенность к аффектам с ограниченным идейным содержанием. Недостаток, небольшое количество подобного идейного содержания не дает ясной оценки этих позиций переноса на до-эдиповы объекты и затрудняет их интерпретацию, в противоположность трансформационным позициям в отношении эдиповых объектов, которые облечены богатым вербальным и символическим содержанием Конечно, можно

 

поспорить, что окончательным арбитром является интуиция психоаналитика, но эту интуицию надо сформулировать, если мы хотим понять более тонкие механизмы переноса и контрпереноса. Мы считаем, что с существующими размытыми критериями отцовский негативный эдипов перенос часто качественно не отличим от материнского на фаллическую мать в диаде мужчина-пациент — женщина-психоаналитик. Если оставить, однако, этот момент суть данной работы заключается в том, что выраженности эротического материала при переносе в упомянутой выше диаде мешает призрак всепоглощающей фаллической матери. Это вдобавок к другим социально­культурным факторам объясняет редкость мужских эротизированных переносов на женщин-психоаналитиков. В диаде женщина-пациент — женщина- психоаналитик дело обстоит иначе. Здесь сильный эротизированный перенос на фаллическую мать возможен в результате обстоятельств женского развития. Так долгая до-эдипова привязанность ребенка женского пола к матери может вызвать и ухудшить состояние при психоанализе, в котором действие фантазии о фаллической матери может стать центром серьезного сопротивления. То, что подобная фантазия активизирует в пациентке детское всемогущество, не угрожая половой ориентации, может объяснить сила эротизации переноса в этой диаде.

В пациентке, описанной здесь, сильная эротизация содержала и позитивные материнские элементы заботы и нежности, и откровенно эротические, фаллические. Также пациентка испытывала сильные желания любить и яростно убивать и фантазии о личности психоаналитика. Мы полагаем, что освобождение в фантазиях и снах от гомосексуального желания и разрушительной ярости по отношению к психоаналитику стали возможны через терпение и обширную идентификацию с мамой в системе самоопределения пациентки. Стремление актуализировать эротизированный перенос фаллической матерью не было ни опасным, ни несовместимым с половой ориентацией пациентки.

Мужчина-пациент с готовностью пошел на позитивный перенос материнской ласки, поскольку это значительно помогло во внутренней борьбе с эдиповым отцом. Эротические сексуальные желания испытывались во сне и фантазиях в обличил подросткового увлечения более старшей женщиной-учительницей. Его активные половые желания были только один раз, во сне, направлены на самого психоаналитика и только после того, как пациент дал волю садистской ярости против матери в начале сна. Этот сон испу гал пациента и, как уже говорилось, стал поворотным моментом в разрешении переноса. Мы можем предположить, что это освобождение во сне рассеяло напряженность и способствовало обращению пациента к приемлемым мужским объектам для укрепления его мужского самоопределения; обращение затем к жене может рассматриваться как начало разрешения переноса. Также возможно, однако, что допущение в сознание силы ярости во сне усугубило степень ухудшения. Угроза возмездия со стороны супер-эго, а также страх материнского гнева или, хуже того, страх разрушить все признаки хорошей матери потребовали усиления давления и сопротивления. Решение пациентом вскоре после этого завершить лечение можно рассматривать как, по крайней мере, отчасти, вид негативной терапевтической реакции в том смысле, что дальнейший психоанализ мог бы угрожать важным интрапсихическим структурам. Это правда, что значительные терапевтические результаты и, по крайней мере, частичное разрешение переноса сделало завершение на данном этапе правильным шагом. К тому же,

 

продление завершающей фазы более чем до 8 месяцев давало нам время для дальнейшего преодоления противоречий между активностью и пассивностью и главенством и подчинением у пациента. Тем не менее отсутствие эротических фантазий, последовавших после сна, скорее всего, означает, что началось некое подавление: чтобы преодолеть его, возможно, понадобится значительно больше времени, чем пять лет этого психоанализа пациента.

 

You can follow any responses to this entry through the RSS 2.0 Both comments and pings are currently closed.