А.Грин и психотерапия

 Андре Грин (1927–2012) — фигура, без которой трудно представить французский психоанализ второй половины XX века. Он появился на свет в Каире, а в 1946 году перебрался в Париж, где прошёл путь от медицины и психиатрии до психоанализа. В шестидесятые он бывал на семинарах Лакана, но одновременно жадно впитывал труды британцев — прежде всего Винникотта и Биона. Такое пересечение двух традиций — французской и английской — сформировало его особый почерк: Грин не стремился основать очередное направление, а пытался пересобрать фрейдовское наследие с учётом того, что показывает современная клиника. В фокусе его внимания оказались пограничные и нарциссичные клиенты: те, чья структура не вписывается в классический невротический каркас и колеблется между неврозом, психозом и телесными расстройствами.

Стержневое понятие позднего Грина — «работа негатива». Это не про бытовой пессимизм, а про особую психическую операцию, при которой нечто не вытесняется, а активно отрицается, изымается из психической ткани.

Грин выделяет несколько разновидностей негативного:

• Негативная галлюцинация — когда непереносимое восприятие не забывается, а словно «стирается»: на его месте остаётся пустота, провал. Он описывает случай, когда пациент полгода не видел кушетки, на которой лежал.

• Расщепление — механизм, при котором нечто отторгается и выбрасывается наружу, но потом возвращается как чужеродное, преследующее.

• Негативный нарциссизм — закрытие, при котором либидо разворачивается от объекта к саморазрушению. Это «нарциссизм смерти» в противовес «нарциссизму жизни».

Самая цитируемая клиническая идея Грина — комплекс «мёртвой матери». Суть в том, что мать может присутствовать физически, но быть эмоционально «угасшей»: её поглотила депрессия после утраты — смерти близкого, выкидыша, нарциссической раны, развода и т.д. Ребёнок улавливает эту перемену, но не способен её осмыслить. Он переживает потерю материнской груди в переносном смысле — не потому, что мать ушла, а потому, что её любовь «выключилась». Что из этого следует:

• в психике образуется «холодное ядро», своего рода дезинвестиционная брешь;

• ребёнок может пытаться «оживить» мать через гиперинвестицию в отца, но часто упирается в его недоступность;

• у взрослого это отзывается «депрессией переноса» — аналитик ощущает то же опустошение, которое когда-то пережил пациент.

Показательно, что сам Грин был «замещающим ребёнком»: его мать пережила глубокую депрессию после смерти сестры Андре, когда ему было около двух лет. 

Грин много работал с психосоматическими пациентами. Он полагал, что в основе тяжёлых соматизаций лежит деобъектализирующая функция влечения к смерти — процесс, при котором психика разрывает связи, лишая субъект и объект их потенциального единства.

Если у невротика конфликт разыгрывается внутри психики, то у психосоматического пациента психическая работа терпит крах: символизация не происходит, и вместо неё возникает телесный симптом — «негативная галлюцинация тела». Грин ввёл понятие «белого психоза» — состояния, при котором психика словно «обелена», лишена репрезентаций, и соматизация становится единственным способом хоть как-то удержать субъекта.

Грин не принадлежал ни к лаканианцам, ни к винникоттианцам в чистом виде. От Лакана он взял интерес к символическому, языку и желанию, от Винникотта и Биона — внимание к эмпатии, материнской среде и контрпереносу. Его собственная позиция — попытка выстроить обновлённый психоанализ, отвечающий на запросы пограничных пациентов, но не порывающий с Фрейдом.

В работе «Ключевые идеи для современного психоанализа» Грин ставит задачу так: не плодить очередные школы, а очертить общую карту концептов, необходимых аналитику сегодня — перенос, контрперенос, язык, признание бессознательного.

Грин — теоретик негативного: его занимает не то, что в психике есть, а то, что изъято, стёрто, обесцвечено. Здоровье для него — не просто отсутствие симптома, а способность символизировать, связывать, инвестировать. Там, где эта способность рушится, появляются пограничные состояния, психосоматозы, «мёртвые зоны» психики. Задача аналитика — не столько «объяснить», сколько выдержать пустоту вместе с пациентом и постепенно вернуть ему возможность психической жизни.